Изображения: Выкл Вкл Шрифт: A A A Цвет: A A A A Обычная версия

Воспоминания военнопленного

















Чухланцев Константин Федорович


Года с номером 5933. Воспоминания военнопленного.

Не забудутся страшные годы плена, где ты не был человеком, а лишь живым существом с № 5933 на куртке. У нас не было ни имени, ни фамилии ни в Невеле, ни в Полоцке, ни в Сувалках, только номер. За любую провинность (если можно назвать провинностью поднятую с земли картофелину) ждал расстрел.

Для чего я написал свои воспоминания? Чтобы люди знали, какие жертвы и бедствия несёт война, и сделали все, чтобы впредь она не повторилась.

Орфография, пунктуация и стиль автора сохранены.

Памятка 1.

Да будет так! Да будут вечно святы

Пути борьбы до самого конца!

Здесь нет ребят. Здесь Родины солдаты!

Поле памяти. Годы перед войной.

О, память, память! Ты словно вспаханное огромное, бескрайнее поле. Поле памяти. Как же привести тебя в порядок, поле памяти?

Должен ли я ворошить своё переболевшее, но не забытое прошлое? Кому это нужно? Нашим детям? Внукам? Кому? Поймут ли наше прошлое потомки наши? Думаю, что поймут. Нужно писать для тех, кто будет после нас. Пусть на нашей горькой судьбе, на нашем мужестве, на героизме нашего поколения учатся любить нашу великую Родину так, как любили её мы. Пусть всегда помнят тех, кто в жестокой схватке с фашизмом принёс свободу многим народом, кто отдал свои жизни на земле.

Помните, люди, суровые годы войны, ибо если вы забудете, на земле снова может повторится зло. Помните!

Шёл тревожный 1939 год. Воздух был напоён предчувствием великой беды. Это предчувствие давило на сознание солдат и населения нашего небольшого городка. Это год моего солдатского становления.

26 октября 1939 года меня призвали в ряды Красной Армии. Так я стал музыкантом музыкального взвода роты управления и обеспечения 308 стрелкового полка. (г. Можга, Удм. АССР).

Армейская жизнь с её строгим распорядком дня мне понравилась. Учеба по расписанию приучила к строгой дисциплине и порядку, что очень важно для армейского музыканта. Жесткий распорядок дня требовал большой собранности, самодисциплины от каждого музыканта. Ведь в расписании предусматривалось кроме оркестровых репетиций изучение других воинских дисциплин необходимых солдату: строевая и физическая подготовка, необходимых солдату: строевая и физическая подготовка, знание стрелкового оружия и умение пользоваться им, умение стрелять и ходить в рукопашную на врага, знание химического оружия и защита от него. Так что время расписано было от подъёма до отбоя по часам и минутам. Расхлябанности, недисциплинированности не было в нашем коллективе. Мы с гордостью несли звание военного музыканта.

В свободное от занятий время мы всегда посещали культурные заведения города: городской драматический театр, кинотеатр, танцевальные площадки. Мы были не просто посетители, и активные помощники в пропаганде духовой музыки. Наш оркестр очень часто играл в парках отдыха горожан по выходным и праздничным дням, на танцплощадках. Самое активное участие принимали мы в музыкальном оформлении пьес в городском драмтеатре.

Музыку я любил самозабвенно и вообще был «жадным» до всего музыкального. Старался познавать как можно больше, всему научиться и это позволило мне потом, после войны, самому играть роли в театре, руководить духовым оркестром на заводе. Пока же мы помогали драмтеатру: Александр Иванович Креницын (Саша) играл на фортепьяно, Портнов Леонид Фёдорович на цуг-тромбоне, а я на трубе. Драмтеатр города раньше находился где сейчас каменное общежитие ветеринарного техникума и поскольку в нашем полку не было своего клуба, то мы были очень частыми гостями – участниками драмтеатра.

В 1940 году мечта иметь свой очаг культуры осуществилась. Силами личного состава полка мы переоборудовали сарай, что находился напротив парка культуры и прозвали его «горсарай», который стал местом отдыха всего личного состава и жителей города вплоть до мая 1941 г.

С ноября 1939 года по февраль 1940 года я находился в командировке в Монголии – город Баян-Тумень (ныне Чайболсан). Где работал с музыкантами.

По возвращении в родной 308 полк, в родной город Можгу, меня снова захватила волна репетиций, игр, концертов. Встречи с товарищами, друзьями, с любимыми артистами нашего драмтеатра.

Май 1940 года. Мы едем в летний лагерь. Все музыканты, оживлёнными сборами к отъезду, ходят важными, в приподнятом настроении. Мы едем!

Летний лагерь расположен в живописном месте на реке Вала – это Нылгинскому тракту в 20 километрах от Можги. От подъёма до отбоя загруженность полнейшая. Летний лагерь – самый благоприятный, самый плодотворный период для учёбы. А в свободное время, в минуты отдыха, мы были на реке. Купались, загорали, дурачились, ловили рыбу. А сколько было в Вале рыбы! Разной. Лещ, голавль, окунь, щука, всё и не перечесть. Зато сейчас, через 47 лет всё исчезло. Водяные мельницы нарушены. Не стало прудов. Не стало сочных луговых трав, не стало рыбы. Своими руками загубили самое дорогое – природу. Кто мы? Варвары? Что мы оставим после себя в наследство нашим детям, нашим внукам, детям наших внуков? Опустошение, которое может обернуться непоправимым горем, а может и трагедией. На наших гибнут реки большие и малые, водоёмы, пруды, лес, поля. Нечистоты с Дубителя, маслосырзавода, мясокомбината, льнозавода сбрасывались в воду. Сколько же понадобиться лет, чтобы вылечить загубленную природу? Люди, опомнитесь, оглянитесь вокруг себя, что вы делаете! Не дайте погибнуть природе, ибо с ней погибнем и мы.

Осенью мы возвратились на зимние квартиры. Штаб полка располагался в здании нынешнего городского дома пионеров. Рота управления и музвзвод располагались в здании нынешнего педучилища. Музыканты жили на первом этаже. И если смотреть на здание со стороны детского парка, то можно увидеть два окна с левой стороны – это наши окна. В место детского парка в то время был строевой плац для строевой подготовки. На этом же плацу проходили праздничные демонстрации горожан и военные парады полка.

Настал 1941 год. Тревога нарастала. Полк, как и в былые времена, жил размеренной жизнью. Солдат учили тому, что необходимо на войне и это все понимали и учились особенно старательно, да и требования к занятиям стали жёстче.

После празднования 1 мая полк выехал в летние лагеря, построенные возле города Сарапула на реке Каме, недалеко от железнодорожной станции Шолья.

Недолгой была наша учёба в летних лагерях. В середине июня нас срочным порядком погрузили в эшелоны и направили на запад в Киевский военный округ, якобы для участия в тактических учениях. Но мы понимали куда и зачем едем на запад.

Здесь и застала меня суровая военная гадина – война.

Война. 22 июня 1941 года. Эта дата останется в памяти всех поколений советского народа, как самый чёрный период истории. Война. Хотя и ждали мы её, но началась она неожиданно. Вооружённые до зубов орды фашистов ворвались на территории нашей Родины. Словно саранча налетели на наши сёла, города, на наши нивы и поля, реки и озёра, на свободный советский народ.

«Вставай страна огромная, вставай на смертный бой». Сдержать натиск озверелых полчищ было невозможно и мы вынуждены были отходить. Отступали мы из Прибалтики. Паники не было. Шли с понурыми головами, стыдно было смотреть людям в глаза за свою беспомощность. Мы, призванные защищать, отступали. Где же наши войска, где танки, самолёты, где артиллерия. Боеприпасов, гранат и тех не хватает. Чем сдерживать врага? Чем бить его? Где всё то, о чём пели мы до войны? «… своей земли врагу не отдадим». Никак не могу вспомнить городок на границе с Белоруссией, где по проходящим мимо церкви колоннам нашего полка. С колокольни открыли пулемётный огонь. Колонна рассеялась. Наши артиллеристы развернули 45-ти миллиметровое орудие и дали 2 или 3 выстрела по церкви. Пулемёты замолчали. В живых там никого не осталось. Так мы и не узнали кто же стрелял по нас: немцы заброшенные в наш тыл или местные предатели-паразиты.

Я первое время ждал, думал, надеялся на переворот революционно-прогрессивных сил Германии, но видимо пролетариат Германии был бессилен на такое выступление, фашисты расправились с ним ещё задолго до войны с Россией.

Весь мой короткий период пребывания на фронте – как страшный незабываемый сон. Переходы, отступление, охватки с противником и опять отступление. Спать приходилось на ходу да на коротких привалах. Тяжёлым было наше отступление без надёжного прикрытия: ни танков, на самолётов, а задача стояла задержать противника, остановить хоть на день, на полдня, на час, не пропустить в глубь страны, но чем? У винтовки на несколько патронов. Гранаты отдавали тем кто сдерживал немецкие танки. Не могу знать о чём думали другие солдаты, скажу только за себя. В народе говорят, что смерти боятся все, а мне порой хотелось умереть. Донимал голод, холод, одолевал сон и всё же мы били фашиста, останавливали и держали – это не почувствовал с первых дней войны. Авантюра Гитлера по молниеносному захвату Москвы и России провалились.

Запомнилось местечко Дриса и река Десна. Это было в половине июля. Вечером мы форсировали реку и смело атаковали немцев. Они не ожидали такого нахальства от русских, струсили, бросили всю технику, машины с продовольствием, снарядами, мотоциклы и в панике бежали. Мы радовались этой победе. От счастья и возбуждения кричали: а, гады, всё-таки боитесь, бежите, паразиты. Но наша радость победы и восторг были не долгими потому, что не могли угнать захваченную технику, воспользоваться ею. На это требовалось много усилий и времени: водителей не было, водить машины и мотоциклы мы не умели. К тому же наш отряд был малочисленным. Фашисты опомнились, подтянули силы и начали нас окружать. Это стало понятно по тому зрелищу, которое открылось перед нами ночью: со всех сторон летели ракеты и трассирующие пули из немецких автоматов. Сопротивление наше было слабым, начали отходить, уничтожая немецкую технику. Когда переправились через реку в подожжённых машинах стали рваться снаряды.

Последний мой бой 17 июля 1941 года около какой-то деревни вблизи города Невеля. Здесь меня осколком мины ранило в плечо. Я попал в передвижной полевой госпиталь, который находился поблизости в лесу. Медики обработали мою рану, дали синий медицинский халат. Утром узнали, что находимся в окружении. Командованием госпиталя было принято решение прорываться к своим. Собрали всех ходячих раненых и направили к Витебскому шоссе. Высланная вперёд разведка доложила, что с ходу проскочить шоссе нельзя: оно усилено контролировалось немцами. Тогда было принято решение просачиваться мелкими группами. Шли мы группой шесть человек. Вышли на опушку леса. Впереди метрах в трёхстах от леса виднелось несколько домов. Попасть туда было заманчиво: мы были очень голодны и надеялись разжиться хоть какой-то пищей. Более часа мы наблюдали за домами, не обнаружив ничего подозрительного, решили идти к домам. Шли по высокой густой ржи, не доходя несколько метров до домов мы почти вплотную вышли на немецкие окопы. Немцы нас заметили давно и ждали в окопах. Вот тут-то они и навалились на нас. Выскочили из окопов, открыли автоматную стрельбу поверх голов и приказали поднять руки, но руки мы не подняли, так как были в бинтах. Бежать было поздно. За домом стояла машина. Нас загнали в машину и привели в лагерь г. Невель. Лагерь был оборудован в двухэтажной школе: парты были выброшены, на пол набросана солома, вот и всё. Здесь уже находилось около 150 наших раненых солдат. Долго в Невеле нас не держали. Привезли в Полоцк. Позднее я встретил в лагере в г. Полоцке нашего музыканта, раненого в ногу осколком снаряда, басиста Баранова Сергея Николаевича. Родом он из ст. Агрыз Татарской АССР (от г. Можги – 60 км.). Он мне рассказал, что после отправки из госпиталя ходячих раненых к Витебскому шоссе для прорыва, остальных погрузили в машины (около 15 машин). На одной из машин он был сопровождающим. Когда они выехали на шоссе, немецкие танки, которые стояли в лесу в укрытии, пропустили колонну машин и сзади в упор стали расстреливать машины с беспомощными ранеными солдатами. Тех, кто ещё подавал признаки жизни добивали из автоматов и пистолетов. В машину, в которой находился Баранов тоже попал снаряд. Баранов был ранен в ногу осколком снаряда, выпал из машины и пополз через кювет в лес. Но далеко уйти не смог, его подобрали немцы и привезли в Полоцкий лагерь для военнопленных. С Барановым мы находились всего два дня. Затем нас (ходячих раненых) погнали по этапу дальше в Польшу в лагерь Сувалки, и мы с Барановым потерялись навсегда. В 1946 году после демобилизации из Северных группы войск в Германии был у жены Баранова в Агрызе. Жена о муже никаких известий не имела, кроме извещения из военкомата, что её муж пропал без вести.

Плен. Какое страшное слово. В дальнейшем всё происходило как в бреду. Осень 1941 года. Лагерь военнопленных в Польше Сувалки заключённые прозвали «живые свалки», что соответствовало действительности. Открытая песчаная местность. Чтобы укрыться от непогоды дождя, ветра, снега и т. п. пленные копали себе кто чем мог (ложкой, крышкой от котелка, кто руками) в земле ямки. Копали сначала горловину, чтобы пролезть, а там разрабатывали в ширь и вглубь, человека на 2-3. Каждое утро из этих ямок вытаскивали умерших за ночь пленных и тех, кто не мог вылезти сам, последних добивали и сбрасывали в кучу к колючей проволоке (лагерь был обнесён ключей проволокой в 3 ряда), и если за ночь человек не приходил в сознание и не уползал в свою ямку, то его утром со всеми трупами увозили и закапывали во рву. Это была страшная картина. Некоторые ещё подавали признаки жизни: шевелили конечностями, смотрели живыми глазами, но голоса уже не было, только беззвучно шевелились губы. Меня ожидала такая же участь. Рана в плече кровоточила, гноилась, медицинской же помощи у фашистов не получить. Питание было ужасное: кусочек хлеба с опилками в обед и три раза в день травяная заварка в виде чая. Вот этот кусочек хлеба мы часами жевали, смачивая слюной, так как проглотить его было невозможно, так жевали до тех пор, пока во рту ничего не оставалось. Туалетом мы практически не пользовались: нечем было ходить. В месяц раза 3-4 не больше и то с большими, со слезами и кровью и физическим вмешательством. Всю зелень, какая росла в лагере, пленные съели, но это не приносило утоления голода. Голод донимал ежедневно. От травы люди получали расстройства желудка, заболевали дизентерией, кончалось же тем, что их полуживых вывозили на свалку (в ров) и закапывали. С каждым днём силы покидали и меня, чувствовал, что скоро конец, а выхода никакого. Бежать невозможно, да и сил нет совсем. Оставалось одно – бросится на колючую проволоку, которой был опоясан лагерь в несколько рядов, и быть расстрелянным. И в то же время хотелось жить, хотелось мстить фашистам за муки плена, хотелось увидеть своими глазами конец душителей свободы. А сил всё меньше м меньше. И вот настал день когда я не смог самостоятельно выбраться за ямки, а товарищей в этот момент не было. Шла очередная проверка пленных и получение очередной кружки травяной заварки. Немцы и полицейские, не досчитавшись пленных пошли по ямкам с проверкой. Меня обнаружили, вытащили за волосы из ямки и потащили к столу экзекуций. Пока тащили, я получил несколько ударов, от которых потерял сознание. Очнулся я уже на столе и как в тумане, услышал слова полицейского: ну, Иван, ты заслужил свои двадцать пять ударов прорезиненным газовым шлангом. Это всё! В какой-то короткий миг у меня промелькнуло всё прожитое. Прощайте! Прощайте все! Прощай, Родина! Прощай мать! Положил руки вперёд, на них голову, и сознание моё помутилось. Боль чувствовал только до 5-6 ударов, потом терял сознание, тело горело. Приходя в сознание, я слышал удары но боли не ощущал, досчитал удары до 15-18, и снова полнейший провал. Очнулся я уже в своей ямке. Оказалось, что после экзекуции, меня без сознания бросили к колючей проволоке, и товарищи, когда не обнаружили меня на месте, пошли искать. Нашли меня в куче покойников по синему медицинскому халату и притащили в ямку.

Сколько я получил ударов сказать не могу. После этого товарищи не оставляли меня одного, ухаживали за мной как за малым ребёнком, отпаивали водой, мочили хлеб и совали мне в рот насильно, под руки водили меня в строй и из строя, делали перевязки «бинтами» из нательных рубашек, которые выменивали на махорку. На махорку выменивали и хлеб. Когда были тёплые дни, мы выползали из своих ямок и принимались за санитарную чистку своей одежды, если так можно назвать то тряпьё, которое на нас было и в которой расплодилось столько насекомых, просто ужас – этого не выразишь словами. За все время нахождения в этом лагере мы не разу не мылись по-человечески.

Так с помощью товарищей стал поправляться, появилась надежда, что выживу. Нет слов, чтобы выразить слова благодарности моим спасителям за их мужество и героизм. Да, их поступок можно расценивать как героизм. Однако, недолго мы были вместе, вскоре меня отправили в Германию, а как сложилась судьба моих товарищей, не знаю. Ни имён, ни фамилий их не знаю, а как хочется найти своих товарищей по лагерю Сувалки и отблагодарить их за спасение от смерти, за предоставление мне право жить.

Годы плена – это страшные годы моей жизни, годы жестоких испытаний и потрясений, этот период жизни страшно вспомнить даже во сне. Этого забыть невозможно.

Начинается новый период. Новые испытания.

Памятка 2-3

Родина! Скажи мне, кто впервые

Научил меня любви такой,

Кто вписал мне в сердце твоё имя,

Чтоб всегда стучало под рукой? (Вазу АЛИЕВ)

1944 год. О! Немец уже не тот. Изменилось отношение и к пленным. После тотальной мобилизации в тылу остались из мужчин старики да дети, инвалиды да те, кто не мог держать в руках оружие. Труд военнопленных и угнанных в Германию людей как русских так и других национальностей использовался повсеместно.

Группа военнопленных, в которой находился и я работала у бауэра (помещика). Лагерь оборудован надёжной охраной в местечке Перкоппен-Крейс Лабиау, что в 28 км. от Кенигсберга.

Утром 1 мая 1944 года нас выгнали перебирать картофель. Немцы-конвоиры находились возле сарая, а мы работали внутри – перебирали и сортировали картофель. Среди пленных самопроизвольно возник разговор о том, что на Родине сегодня праздник – 1 мая. В Москве проходит демонстрация, поют весенние песни, народ ликует. А что если нам отметить праздник песней? Рядом со мной сидел украинец Михаил - он тихонько запел: «Распрягайте хлопцы коней…». Я подпел ему, а нам и остальные. Песня разлилась по всему огромному, метров 100 в длину и 40 в ширину, сараю. Охрана сначала не выражала беспокойства, но было заметно, что поющие русские – это несломленная сила духа. Затем запели «Москва майская» - Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля. Кипучая, могучая, никем непобедимая, страна моя, Москва моя, ты самая любимая…Из ближайших домов стали выходить немцы и с удивлением смотрели в нашу сторону, о чём-то переговаривались между собой. Немцы-конвоиры всполошились, вбежали в сарай и потребовали прекратить песню, но ребята, воодушевлённые песней о Москве продолжали с огромным подъёмом, с настроением петь. Тогда конвоиры пустили в ход приклады и стали выгонять нас из сарая. Нас построили возле трансформаторной будки и принялись искать зачинщика песни и они нашли – нашёлся среди нас какой-то недобрый человечишка и показал немцам на нас (меня и Михаила). Нас вывели из сарая и поставили к стенке трансформаторной будки. Напротив выстроилось отделение солдат с оружием. Немец, командир охраны, стал нас всячески обзывать: и то, что мы коммунисты, русские свиньи, бузотёры, что мы сбиваем с толку всех, нарушаем порядок и, что от таких нужно избавляться, нужно расстреливать, вешать. Солдаты по команде взяли оружие на изготовку, но стрелять не стали. Мы понимали, что враг есть враг и он способен сделать всё, что ему вздумается: он может и убить без всякого суда и поиздеваться в свое удовольствие, и угрожать оружием. Но мы знаем и то, что плохи дела у Гитлера на Восточном фронте и он издал циркуляр, предписывающий с русскими военнопленными обращаться более-менее по-человечески. Наезжали и в наш лагерь вербовщики во власовскую армию. По лагерям сновали вместе с немцами русские продажные агитаторы, уговаривали принять немецкое подданство, иметь все привилегии наравне с немцами, даже жениться на немецких женщинах и переходить на их фамилию и о других льготах. Гитлер забыл про чистокровную арийскую расу, голубую кровь, пытаясь всячески заставить русских убивать русских.

В конце января 1945 года 3-й Белорусский фронт освободил Гродно, Августов и подошел к границам Польши и Германии. На с в срочном порядке. В первых числах февраля из лагеря Пекаппен выгнали в этап. Пленных угоняли в глубь Германии. Мы прошли порт Пиллау оттуда переправили на косу Фрише-Нерунг, по которой через Штутгоф прошли на Данциг. Мы проходили по старинным улицам польского городка Гданьск, и далее на Лауэнбург и Штольп.

Вот здесь-то в районе Лауэнбурга и Штольпа осуществилось моя давняя мечта о побеге. Это было единственно правильное решение, чтобы остаться в живых, так как немцы не оставляли в живых свидетелей их жестоких преступлений, а в связи с успешным наступлением русских войск ждать от немцев милости не приходилось.

С 10 февраля 1945 года Белорусский фронт начал наступление из района Хеллино на Хойнице, Черск, Сторогород, затем повернул на Данцигскую бухту – Данци, Гдыня через Бейхорово, Лауэнбург, Штольп. Группа армии «Висла» начала наступление 1-го марта в направлении Кеслин, Кольберг, Свинемюнде с исходной позиции Рарцебург, Коллис, Фалькенбург, Кеслин, на берегу Балтийского моря был взят нашими войсками 5 марта. Немцы были прижаты к морю. Наша армия отрезала 2-ю немецкую армию от остальных сил, находящихся в Восточной Померании. Сухопутные коммуникации этой армии связывающие её с тылом страны были перерезаны и всё снабжение осуществлялось только морем через порты Данциг и Гдыня. Немцы ожесточённо дрались, получая подкрепление морем и по воздуху. Остатки разгромленного гарнизона Кеслин во главе с комендантом капитулировали. Немцы, теснимые советскими войсками к морю, спешили угнать всех военнопленных, угнанных стариков, женщин и детей. Под усиленной охраной к морю гнали массу многонационального народа, чтобы погрузить их в баржи и переправить в Норвегию или потопить с целью скрыть свои тяжкие преступления, зверские издевательства над людьми. Попытка вывезти заключённых и свои армейские силы морем в Норвегию не всегда проходили успешно. Наша авиация и морские силы топили немецкие корабли. Балтийское море полностью контролировалось русскими. Прижатые к морю немецкие войска перестали получать подкрепление, спасая свои оставшиеся войска, немцы угоняли за собой и заключённых.

Нас гнали к порту Леба, Штольп-Мюнде. Местность была заболочена. Дорога тянулась среди леса и возвышалась над местностью до пяти метров выше – это была дамба. Колонна заключённых, шедшая впереди нас, была в полосатых пижамах. Когда мы вошли в лес, а шёл я почти в конце колонны, впереди послышались крики пленных, ругательства, многих тошнило, многих рвало, колонна остановилась. В голове колонны шли работы по расчистке дороги от трупов. И когда мы подошли к идущей впереди нас растерзанной колонне, то увидели страшную картину вандализма: вся дорога залита полузасохшей кровью, человеческое мясо перемешано с костьми и грязью, по склонам дороги в кюветах валялись расстрелянные мужчины, женщины, старики, дети, на дороге были видны следы танковых гусениц, наши ботинки прилипали к полузасохшему месиву. Случилось же так: колонна узников встретилась с колонной танков, спешивших на передовую. Охрана с автоматами спустилась под откос, а танки с ходу пошли по колонне, стреляя с пулемётов и давя людей гусеницами, тех кто спасался от танков под откосом и в кюветах расстреливала охрана из автоматов. Колонна состояла в основном из евреев. У них на груди была нашита шестиконечная звезда, на которой написано «иуда». Были в колонне поляки, у которых на груди также нашита жёлтая круглая нашивка с буквой «П». от ужаса скулы сводило судорогой, руки сжимались в кулаки с чёрными, как верёвки жилами на них, зубы были стиснуты, лица белые. Страха не было, а была неимоверная ненависть к зверям в облике человека. Но приходилось сдерживаться – не психуй, не сорвись, приказываешь себе, не то погибнешь, второй раз не встанешь. По сторонам смотреть страшно, но глаза невольно видели жуткую картину зверской расправы над людьми – у кого головы раздавлены гусеницами, у кого поперёк прошла, у кого по ногам, в каких только позах не было искалечено людей, а в голове молотом стучала мысль – бежать, только бежать, при первом же удобном случае бежать. В Норвегию русскому хода нет. Не немцы, так самолёты потопят. Нет. Бежать только здесь – на материке.

Прошли растерзанную, искалеченную, погибшую колонну. День клонился к вечеру. Обычно к этому времени колонны военнопленных загоняли куда-нибудь в сараи, на молотильные тока или оборудовали походный лагерь прямо в поле, а сейчас несмотря на темноту гнали дальше. В деревню вошли уже затемно. Улица узкая, по сторонам улицы стояли какие-то машины. Колонна теснилась к заборам, а местами даже к домам. Я шёл с правой стороны по ходы колонны, впереди меня шёл немец с автоматом, а сзади второй – человек через десяти. Вдруг я увидел, что в одном из дворов ворота во двор чуть приоткрыты, молнией промелькнула мысль – беги, и я сделал сильнейший прыжок во двор, пробежав по двору я юркнул в сарай, где лежали снопы, и зарылся в снопы. Позади всё было тихо, выстрелов и шума не было. Все произошло так внезапно и тихо, что охрана ничего не заметила. А если заметила мой прыжок задний солдат, но стрелять не стал, так как мишень исчезла моментально, а возможно поостерёгся стрелять по дому немцев или побоялся, что военнопленные могли взбунтоваться и перебить всю охрану ибо ненависть у каждого узника лилась через край, после увиденного на дороге. Часа через два отдышавшись и почувствовав себя свободным, я решил сменить место укрытия. Сменить место укрытия нужно ещё было потому, что кто-то возможно из окна видел как я вбежал во двор. До рассвета оставаться здесь было опасно. Ночью вылез из укрытия в огород, затем на поле нашёл турнепс, закопанный в бурт, раскопал его, наелся, захватил про запас и пошёл в другую сторону, подальше от жилья и людей.

Свобода! Как я себя чувствовал? Чувствовал себя богатырём, дышал полной свободной грудью, от счастья хотелось петь, но я понимал, что впереди ещё много опасностей, подстерегающих на каждом шагу. Ведь я в Германии, кругом немецкие люди. Как-то отнесутся они ко мне? Это только начало побега. Задача перейти линию фронта к своим братьям-солдатам, снова встать в строй и бить фашистов. Это главная цель побега.

Впереди обрисовывались контуры следующей деревни, я снова решил прятаться в сарае. Выбрал сарай, стоящий невдалеке от дома и залёг в нём на день, чтобы оглядеться, сориентироваться и вечером снова двинуться по направлению к фронту.

Движение к фронту

Ночами иду, а днём отдыхаю – если можно назвать отдыхом вынужденное укрытие, чтобы выжить. Прячусь в основном в хлебных сараях где можно запрятаться в соломе или же в необмолоченных снопах пшеницы или ржи. Можно поесть зёрен пшеницы или гороха. Фронт всё ближе. Слышна орудийная канонада. В одной деревне, где меня застал рассвет, я прятался в одном из сараев и из укрытия наблюдал как по улице тянулись в тыл немецкие раненые солдаты. Движение по дороге становилось оживлённым. Легковые и другие машины на больших скоростях проезжали и на Восток в сторону фронта и на запад. Из сарая в щель мне была видна дорога хорошо. Несколько раненых солдат заходили в дом, возможно чтобы напиться или по другим надобностям и быстро покидали его и двигались по направлению в тыл. Я ждал темноты, чтобы покинуть это укрытие, прервать дневную передышку и продолжить путь к фронту. Иногда приходила мысль: укрыться понадёжней и дождаться прихода Советских войск в тылу, но тут же я отбрасывал эту мысль и шёл, шёл ночами к своим.

За деревней начинались луга. Тянуло ночной влагой – невдалеке протекала река, название которой я не мог знать. Через реку был построен мост, по которому почти беспрерывно сновали машины и немецкие подразделения войск. На этих заболоченных лугах добывался торф, что подтверждалось большими буртами нарезанного кирпичами и сложенного торфа. Начинало вечереть. Но выходить было ещё рано, так как по улице ещё продолжалось движение. И вдруг ворота распахнулись и во двор на двух повозках, запряжённых парой лошадей, въехали эсэсовские солдаты, точное количество я не мог определить, мне стало не по себе, нужно было понадёжнее спрятаться. Прозвучала какая-то команда и солдаты сразу побежали к сараю, в котором я сидел. Я быстро закапался в снопы. Солдаты, получив, по-видимому, команду на отдых со сном, быстро раздевались, снимали шинели и ложились спать сверху на меня. По говору я мог приблизительно определить, что их было человек около двадцати. Вскоре солдаты угомонились, быстро уснули, что чувствовалось по их дыханию и храпу. Легли они веером – ноги к центру, а головы в стороны. Положение моё было не завидное. Без шума вылезти из-под них я не мог, так что должен был всё вытерпеть и конечно же не уснуть, чтобы случайно не кашлянуть или не чихнуть, в общем не дать обнаружить себя. порою казалось, что сил не хватает выдержать такое напряжение. Порою забывался, но быстро схватывался и бодрствовал. На рассвете, часа в три утра наши самолёты бомбили мост и обстреляли деревню. Солдаты по команде командира вскочили, быстро оделись и выехали со двора. Когда повозки выехали со двора, хозяин закрыл за ними ворота и вошёл в дом, тогда я осторожно выбрался из своего укрытия, огляделся вокруг и увидел забытый впопыхах на снопах немецкий ремень с кокардой орла и надписью «Бог с нами». Я свернул его и положил, как реликвию в карман. Спустился в низ. Внизу стоял мешок наполовину наполненный отходами гороха. Я прислушался к происходящему на улице и осторожно ел горох, выбирая поцелее горошины, но видимо увлёкся едой и с опозданием услышал как скрипнула дверь в сарай. Я хотел было прыгнуть на снопы, чтобы укрыться, но было поздно – рядом со мной стоял польский пленный и опережая мои действия проговорил: русский, не бойся меня. То, что я был русский он определил по нашивкам на шинели и фуражке – это были 10-сантимметровые нашивки СУ (Совет унион), что означало Советский Союз. У него была нашита буква «П» - то есть поляк. Он закрыл дверь. Когда я понял, что со стороны поляка мне не грозит опасность я обратился к нему с просьбой помочь мне спастись, добраться к своим. Он сказал, что хозяин, у которого он работает, немец, и к тому же очень порядочный немец, он против фашизма, он за Тельмана, и, что мы обязательно поможем тебе перебраться на болото.

Необычным и непривычным было для русского человека то, что дома в деревне были в деревне были построены по одну сторону улицы, а по другую сторону шли хозяйственные постройки (сараи, тока и т.п.), огороды начинались сразу же за домами и тянулись на косогор.

Поляк попросил подождать: «Я сейчас вернусь». И ушёл в дом, а снова занял своё место в укрытии, что конечно же меня не спасло бы в случае приведи поляк кого-нибудь из немцев.

Поляк вернулся быстро. Не видя меня, стал звать: «Ты где, русский, вылазь, не бойся, хозяин просил тебя идти в дом». Делать было нечего, ведь я всё равно был в их руках, и если бы они захотели избавиться от меня, то позвали бы изредка проходящих в тыл немецких солдат и передали им. Во-первых мне деваться было некуда, а во-вторых, я, почему-то поверил этим людям, сердцем почувствовал, что они не сделают мне вреда. Я понял, что поляк говорит правду и пошёл за поляком, хотя готов был к любым неожиданностям. Поляк привёл меня в дом на кухню, где сидел хозяин. Он поздоровался и назвал себя Гансом и повторил слова поляка, что он антифашист и предложил: «Сейчас покушаешь, а затем мы проводим тебя через улицу на болото». Я поел суп. За это время Ганс, ему было более 50 лет, отрезал кусок солёного сала и хлеба своей выпечки, всё это положил в мешочек, завязал и сказал: «Пошли, пока на улице нет людей, мы проводим тебя». В доме были ещё кто-то, за дверью были слышны приглушённые голоса людей (женщин и детей). Поляк и Ганс вышли на улицу. Ганс вправо, а поляк налево. Улица шла по косогору и просматривалась полностью, до конца улицы оставалось ещё домов пять-шесть. Они должны были подать мне сигнал, что проход свободен. Я стоял около ворот и ждал сигнала. Ганс показал, что можно идти, а этот знак повторил и поляк и я быстро перебежал улицу на болото, помахал рукой своим добрым помощникам. Когда пробежал по чавкающему болоту между мелким кустарникам метров двести, тогда остановился, присел возле бурта, отдышался, огляделся вокруг. В стороне от бурта виднелась большая траншея, из которой, по-видимому, выбирали торф, до краёв залита талой водой. Снега не было, хотя на календаре было только начало марта. В низине рос мелкий кустарник. Было сыро, промозгло. Обнаружить человека в таком месте было бы очень трудно. Здесь я и решил переждать отступление немцев, но прежде нужно было найти укрытие понадёжнее и посуше, отжать мокрую одежду и обсушиться.

С наступлением рассвета оживилось движение по шоссе. Наблюдать из-за кустарника за дорогой было трудно, из-за плохого обзора и всё, что происходило в эту пору на дороге можно было определить на слух. В небе послышался гул моторов самолётов, которые накатывались волна за волной. Слева слышны были бои, справа же было слышно как наши самолёты бомбили по-видимому военные объекты или отходящие войска или технику. Шум боя стал стихать как на земле, так и в воздухе только к вечеру. С темнотой и совсем стало тихо. Да такая тишина стояла вокруг, что даже жутко стало от такой тишины. Нервы были на пределе. Но надо было что-то предпринимать. Я решил эту деревню обойти стороной. За этой деревней, по доносившемуся днём шуму боя было как бы ближе к фронту. На горе километрах в четырёх виднелась ещё одна деревня. Я стал тихонько выбираться из болота и по его окраине двигаться в направлении деревни. Когда подошёл к деревне стало совсем темно. Вокруг тихо. Деревню обошёл стороной и метрах в ста стал подниматься в гору. Невдалеке послышалась разговорная речь, но чья, понять было невозможно. Опасаясь напороться на немцев, стал осторожно подниматься ещё выше и уже отчётливо услышал разговор на французском языке. С ещё большей осторожностью стал подходить к ним ближе. Они меня заметили и стали ждать когда я подойду. Нас разделили метры. Я первым поздоровался с ними на французском языке, они ответили и стали что-то спрашивать по-французски, но так как я не знаю французского языка, то ответил им по-немецки, что не понимаю и показал нашивку на шинели, после чего разговор пошёл на немецком языке. Я спросил их об сложившейся обстановке, далеко ли до линии фронта? Они мне рассказали, что вечером в деревне были русские танки. Немцы отступили, а танки вернулись обратно, так что здесь нет сейчас ни немцев, ни русских. Они показали рукой в каком направлении нужно идти: там есть русские, польские и французские пленные. Я подошёл к дому, из которого доносилась разноязыкая: русская, польская, французская возбуждённая речь. Дом был барачного типа, снаружи свет в окнах не просвечивался, я вошёл в дом, внутри горело несколько свечек. Поздоровался с обитателями барака по-русски и услышал как из дальнего угла, где сидели русские: «Давай, браток, сюда, к нам». Русских парней было человек восемь, я стал девятым. Французы, поляки, русские разделившись по национальным признакам, стояли, сидели небольшими группками, обсуждая свои проблемы. Время уже было за полночь. Спать никто не хотел, все ждали прихода русских войск. Ждали Русскую Армию – освободительницу.

На рассвете все услышали множество работающих моторов машин – это шли американские «студобеккеры» с русскими солдатами на борту. Шум моторов всё приближался и видно было как аккуратно сидели в машинах солдаты, наша пехота-матушка. Это шла Русская Армия самая цивилизованная, самая гуманная армия мира.

Бывшие пленные как русские, так и французы, поляки приветствовали наших солдат возгласами – Ура! Кидали вверх головные уборы, размалёванные краской – так называемыми трафаретными клеймами для определения национальности. Нас всех было где-то более 30 человек. Встреча с русскими солдатами была радостной. Мы обнимались, целовались. От радости буквально у всех лились слёзы. Встреча была незабываемой и превратилась в праздник. Офицеры, солдаты носили пагоны, что было непривычным для нас, русских. Как могли успокаивали нас: «Товарищи, дорогие наши, товарищи, кончились ваши муки немецкого плена, рабства и издевательства. Но успокоились мы не сразу. Известно, что солдатских отдых короток. И наша встреча подошла к своему концу. Нам объяснили, что следует идти по дороге, по которой они ехали, там будет контрольный пункт, где скажут куда двигаться дальше. И вот мы разношёрстной колонной двинулись по указанному маршруту. Русские возглавляли колонну: у нас не было никакой поклажи, шли налегке, за нами шли поляки с набитыми рюкзаками, чемоданами, за поляками шли французы с тележками нагруженными разным скарбом «реквизированным» у немцев, считая, что забирают заработанное своим подневольным трудом, за долгие года батрачества.

На контрольном пункте нас с полякам и французами разделили, по-видимому сборные пункты были разные. Нас отправляют в русскую комендатуру, которая находилась в городе Лауэнбург.

Памятка №5

Работа

Прошли КПП – Контрольно-пропускной пункт. В одной из деревень нас остановил капитан Жданов, так он нам представился. Расспросил нас, что за люди, откуда и куда идём. Мы ему всё рассказали про себя. Внимательно выслушав нас он сказал: «Пока будете работать у меня в хозяйстве Зелинского 132 полка по сбору и отправке на Родину бродячего скота, а о вас я доложу по команде и договорюсь в комендатуре о вашей дальнейшей судьбе». Записал наши фамилии и имена, представил нам сержанта, которому велел подчиняться и уехал. Так мы стали рабочей командой по сбору бродячего скота, чем и занимались почти с 19 марта по 9 апреля 1945 г.

В одном местечке был маленький ресторанчик, хозяева, видно, бежали вместе с отступающими войсками – это было нормальными явлением того времени. На зданиях, где продолжали жить оставшиеся немцы висели белые полотнища – флаги, из окон тоже свешивались белые тряпки. Это немецкое население сдавалось на милость победителя. Однажды мы решили заглянуть в этот ресторанчик и нам предстала страшная картина разгрома. Кто сделал это: хозяин ли, когда убегал от русских, или музыканты, которые играли в этом ресторанчике, или же наши солдаты, вошедшие первыми в это местечко, трудно сказать. Но буквально всё было разбито, растоптано, даже джазовые инструменты были изуродованы до неузнаваемости: дорогостоящие с позолотой саксофоны, трубы, кларнеты, тромбоны и футляры к инструментам всё было прямо-таки растоптано ногами, разбито прикладами оружия. Но мне повезло. Я нашёл почти непострадавшие при разгроме две помповые двухстройные трубы и футляры к ним. Так я стал обладателем любимого инструмента. Ведь я трубач. Учился и играл ещё до 1939 г. в Ижевске. Небольшие поломки и неисправности мне удалось устранить и в свободное время я стал заниматься на трубе. Стал вспоминать забытые за годы плена и страданий мелодии, стал играть для ребят наши песни, а они подпевали в такт музыке. Ребята слушали с удовольствием и по-хорошему завидовали мне, как мне казалось. С какой нежностью относился я к инструменту, вдохновенно воспроизводил со всеми нюансами ту или иную мелодию. Очень рад был находке. Играя, мне вспоминался первый сезон, когда я впервые стал в оркестре исполнять партию трубы. Играл. Играл на танцах в клубе металлистов по Советской улице г. Ижевска в 1934 году.

Учился и играл с 1932 года, у руководителя духовых оркестров: это у Михайлова в доме пионеров, у Чагадаева в клубе КОР, Краснопёрова в доме техники, у Максимова на фабрике охотничьих ружей «Динамо», у Иванова – дирижёра циркового оркестра, преждевременно погибшего в эшелоне во время следования на фронт. Поезд был разбит немецкими самолётами. Так и не доехал мой старший друг и товарищ до фронта, не пришлось ему даже сделать выстрела по ненавистному врагу.

В Ижевске играл на танцплощадке «Металлист», тат-клубе, на катке стадиона «Динамо», в парке культуры и отдыха в Колтоме, в летнем саду им. Горького на слуховой эстраде и последний сезон в 1938-39 гг. в цирке.

По-прежнему занимались сбором и отправкой на Родину бродячего скота. Как-то в один из дней вышли мы к огромному сараю (молотильный ток), который стоял вдали от жилья в поле и решили проверить его, не исключалась такая возможность, что там был заперт скот или что-либо другое. Подходим к сараю. Тихо. Стоит такая тишина, словно вокруг нет ничего земного. Когда мы открыли двери сарая, то удивились неожиданной встрече: там сидели на соломе, набросанной на землю, немцы в гражданской одежде с поднятыми вверх руками, демонстрируя своё миролюбие к русским и, что они не имеют оружия, а также и то, что у них нет драгоценностей: ни часов, ни колец, ни браслетов. Перебивая друг друга стали выкрикивать знакомые уже слова: «Гитлер капут, русские гут» и другие. Я немного говорил по-немецки, годы плена сослужили полезную службу в понимании языка своего противника. «Тихо!», - крикнул я, - опустите руки!» На какое-то время установилась тишина, затем снова заговорили, обгоняя друг друга немцы. Некоторые спрашивали когда кончится война, на что мы с уверенностью отвечали – скоро. Один пожилой моряк вытащил карманные часы. Это именные морские часы, подаренные командованием парохода за проявленное мужество. На них виднелась гравировка и дата 1893 год. Он протянул часы мне со словами: ты хороший человек, возьми часы в подарок. От неожиданности я был прямо-таки шокирован: как мог я взять у него (пусть он немец), именной подарок. Как поступить? И пришлось мне поневоле выступить в роли полпреда России. Пусть это громкое слово «Полпред», но ведь в фашистскую Германию пришли русские войска не только как карающая сила, но и как освобождающая. Носители Свободы, Мира, Дружбы, Братства и Равенства на земле. Да, русские были полпредами страны Советов. И мог ли я, русский человек, опозорить эту великую миссию грабежом, мародёрством, грабежом. Нет! И тогда я ответил старому моряку, а также на земле немцам, что русский солдат не может брать ничего у немецких людей это противоречит нашей морали, и, что есть на сей счёт приказ Сталина, который строго карает всех, кто посмеет нарушить его. Мы, русские, - не фашисты. Мы не грабили, не убиваем народ. И в добавок сказал, что когда я раненый попал в плен к немцам, то они издевались надо мной и другими военнопленными, нас убивали, вешали, умерщвляли в душегубках и крематориях, морили голодом, называли нас русскими свиньями, а мы, русские, не мстим вам за перенесённые муки, оскорбления и унижения, а помогаем всем чем можем, помогаем вам жить.

Немцы дружно кивали головами, поддакивали, ссылаясь, что во всём виноват Гитлер и солдаты СС. «Представьте себе, - говорю я, вот, если бы сидели в сарае не вы, немцы, а русские, и вошли бы не мы, а немцы, то они расстреляли бы всех из автоматов, а нам нельзя. Мы советские – гуманные народ. Слова мои передавались дальше в глубь сарая. Моряк стоял рядом со мной, часы держал в руках. Я сказал, что фронт уже далеко отсюда бои идут за Шеттин-на-Одере, так, что бояться вам русских нечего, расходитесь по деревням в свои дома и занимайтесь хозяйством.

Старый моряк настойчиво предлагал принять от него часы в подарок: «Ты добрый человек, возьми от старика на память эти часы.» Часов у меня не было, но взять было неудобно. Солдаты, которые работали с нами тоже стали говорить возьми, да возьми, и я согласился принять от моряка в подарок часы. Служили они мне верой и правдой много лет. Где-то в 50-х годах в одной из шестерёнок сломался зуб и лежали они с тех пор как память войны. А когда открылся музей «Набат памяти», я подарил эти часы музею, пусть хранятся и ещё многие годы пусть напоминают живущим на земле о страшном зле по имени «Фашизм» - как реликвию.

В конце марта согласно приказу Сталина необходимо было незамедлительно собрать всех освободившихся из лагерей, бежавших из немецкого плена, репатриированных (мужчин) граждан русской национальности на сборные пункты, обеспечить проверку органам разведки, обмундировать и направить в маршевые роты, для дальнейшей отправки на фронт.

Я был призван военным комендантом города Лауэнбург, обмундирован и вооружён. 10 апреля 1945 года рота должна была прибыть в 238 армейский запасной стрелковый полк. Одели нас в новое обмундирование, выдали вещмешки, сухой паёк на три дня, боеприпасы. Труба с футляром в вещмешок не входила и я прикрепил её на ремень сзади за ручку футляра. По прибытии в полк был митинг в честь нашего прибытия, в честь пополнения армейских подразделений из числа бывших военнопленных. На митинге ставилась и ближайшая задача по взятии Шеттина (Шецина). Затем нас повзводно распределили по машинам. Подошли машины, американские студобеккеры, началась посадка. Подошла и моя очередь садится в машину. По опущенной лесенке я встал на вторую ступеньку, как кто-то потянул меня за футляр трубы. Оказалось, что это старшина оркестра: «Что это у вас? – спросил он. – Немецкая двухстройная помповая труба», ответил я. Потом ещё один вопрос задал старшина: «Вы музыкант?» «Да, - ответил я, - играю уже лет 10». Тогда, чтобы не задерживать посадку, он снял меня с лестницы и сказал командиру: «Я сейчас до штаба и назад». Записал мою фамилию, имя, номер роты, отделение. «Пусть он пока постоит тут». Минут через 10 он прибежал, вручил какую-то бумагу командиру и повёл меня в расположение казармы, которая находилась в двухэтажном здании с мезонином. С этого же пополнения был взят баритонист Нестеренко. Старшина поселил нас о Нестеренко в мезонине. После тщательной уборки комнаты поставили две тумбочки, две койки. Начиналась новая армейская жизнь.

Впечатлений было много. Немного переговорили с Нестеренко, обменялись мнениями, уж слишком много событий произошло за эти дни и маршевая рота, обмундирование, митинг, отправка на фронт, отставка и оркестр.

Мне все преграды нипочём

И званья не важны,

Я был и буду трубачом

Моей родной страны.

По воле случая, из-за любимого музыкального инструмента – трубы снова зачислен в оркестр, в музыкальный взвод штаба полка, музыкантом.

По команде отбой лежу в чистой, с белоснежными простынями, солдатской постели, мягкие байковые одеяла. Какое же это счастье чувствовать себя человеком. Я могу раздеться и ничего не боясь лечь спать. Лежу и не верю, что за такой короткий промежуток времени произошло событий в моей судьбе. Нет слов чтобы выразить свои чувства. Чувства радости и гордости за нашу страну, за наш народ, за нашу армию, неразделимой частицей которой стал и я, стал полноправным членом нашего Общества, нашей многонациональной любимой Родины. С этими думами о Родине, о земле русской, о матери, давшей мне жизнь, погрузился в крепкий, здоровый сон.

Памятка 6

Я встану раньше всех, чуть свет.

И разбужу трубой рассвет,

Подъём ребятам протрублю,

А вечером отбой.

И подниму, и соберу

И по тревоге строй.

И если скажет командир:

Мол, скоро грянет бой,

Трубач, зови! Трубач, веди!

Отряды за собой!

Служба в музвзводе

Сигнал «Подъём» сразу поставил всё на свои места, быстро оделись, на плацу провели зарядку, сходили на завтрак и до специальных занятий оставалось минут 30 свободного времени. С Нестеренко поднялись в свою комнату немного отдохнули и к началу занятий спустились на первый этаж, где были расположены классы для оркестровых занятий. Только спустились на первый этаж нас встретила странная тишина. Мы растерялись в недоумении, а на навстречу идёт капельмейстер капитан Половинчук. Не дождавшись нашего доклада в гневе стал задавать вопросы: «Вы почему дома?». «Вот на занятия спустились, товарищ капитан.» - пытались мы объяснить своё присутствие в казарме. «Оркестр давно играет на плацу, провожает солдат на передовую, а вы, вы разгуливаете по казарме. Дневальный, сейчас же дай им ведро и тряпки и мыть туалет, мыть чисто, руками, руками, а не лентяйками.». Он был в ярости. Вот так, с курьёзного происшествия, началась наша служба в музыкальном взводе 238 Армейского Запасного стрелкового полка. Очень было неприятно сознавать, что мы-то в этом не виноваты, а во всём виноват дневальный, который забыл про 3-й этаж и не поднялся оповестить, а возможно он и не знал, что на 3-м этаже живут музыканты, ведь мы его заняли только вчера. Ну а капитану не докажешь, да и доказывать было не к чему, зачем винить кого-то, когда мы уже были наказаны.

После обеда начались оркестровые занятия: меня как трубача посадили последним, то есть седьмым на партию второй трубы – как мы говорим в обиходе – вторым трубачом. После первого урока капитан меня посадил уже четвёртым на партию первой трубы (первым трубачом). На второй день меня капитан посадил вторым солистом на партию первой трубы и поручил стать руководителем детского духового оркестра, то есть заняться обучением игры на духовых инструментах воспитанников полка, которых у нас было 15 человек по 12-13 лет. Кроме занятий музыкой они проходили по возрастам, программу общеобразовательной школы. Солистом на первой трубе был грузин Лордкипанидзе.

Музыкальный взвод полка по своей численности мог равняться с боевым подразделением: в него, кроме музыкантов и музыкантских воспитанников, входили воспитатели и преподаватели общеобразовательных дисциплин. Я же должен был научить их играть. Нотную грамоту они уже знали, прилично владели инструментах, но в свободном оркестре ещё не принимали участи и моя задача была ввести их в основной состав оркестра.

А как это сделать? Успеха можно было достигнуть лишь при условии полного взаимного доверия и взаимопонимания. Как же завладеть вашими душами, мальчишки?

Мальчишки – это 15 человек, 15 израненных войной душ, которые нужно понять, не обидеть, сделать своими союзниками и помощниками. Это 15 разных по возрасту и по характеру мальчишек, познавших все ужасы войны, потерявших самое дорогое в жизни – родителей. Это 15 сердец, горящих желанием мстить врагу. Нужно сказать, что среди них были мальчишки награждённые боевыми медалями, а один – Алёша носил на своём теле отметины от осколков ручной гранаты. Сколько раз они убегали на фронт, но их задерживали и возвращали в полк, а они снова убегали и так повторялось много раз. Это были дети войны. И этих детей нужно было научить играть, ввести в основной состав оркестра, приобщить к великому наследию народа – музыке – маленькие израненные войной души. С чего начать? Сколько вопросов задал я себе не находя на них ответа.

И только при личном контакте с мальчишками понял, что мы подружимся, что и подтвердилось позже. Они полюбили меня, слушались, выполняли всё то, что задумывалось накануне. И довольно скоро мы увидели плоды своего труда. Ребята хорошо ходили строем, отлично пели строевые песни, а запевалой был Юра Гусев с очень красивым хорошим голосом, отлично играл на трубе, это был прямо-таки талантливый музыкальный мальчик. Затем стали самостоятельно исполнять строевые марши как на месте, та и встрою походном.

Капитану Половинчуку порядок обучения понравился, он был очень доволен как я занимаюсь с мальчиками.

Воспитанники ходили в новой армейской форме: брюки-галифе, кителя с погонами, начищенные до зеркального блеска сапоги, точно игрушечные солдатики. А между тем у двоих ребят (я повторюсь ещё раз), были боевые награды – это Алёши – баритониста и альтиста (имя к сожалению не помню), которые помогали партизаном-разведчикам.

Вспоминается такой случай на жизни ребят: однажды во время перерыва в занятиях ребята пошли гулять по городу, зашли в подвал одного дома и обнаружили немецкого солдата без оружия, который не успел сменить военную форму на гражданскую. Воспитанники закричали «Хенде хох», немец испугался и поднял руки, а ребята кто за что схватили немца и потащили в штаб. Это была просто комедия, наблюдавшие солдаты ложились со смеху: то они его роняли, снова поднимали и тащили, а немец всё время кричал: «Гитлер капут, руссише зольдат гут!».

День Победы 9 мая 1945 года встретил в Померании, в г. Грауденц. Описать происходящее в дни Победы мне не под силу: копившаяся годами жажда победы над врагом, ожидание радости победы в один момент выплеснулось наружу, улицы городов и посёлков. Все от мала до велика: солдаты, офицеры, немецкое население ликовало. Люди обнимались, целовались, плакали от радости, стреляли из всех видов оружия, имевшегося под руками, фуражки, пилотки подбрасывали вверх, кричали «Ура!», танцевали. Радость безмерная, огромный восторг. Люди ликовали весь день и ночь с 9-го на 10 мая – ликование сопровождалось стрельбой из оружия. Впервые за долгие годы войны солдаты стреляли не в противника, а в воздух. Даже немцы, жители города, смотря на нас, как на детей, улыбались и кричали: «Криг – капут, гут – хорошо!». Восторг, радость наших солдат переходил и заряжал здоровым азартом и смехом «непобедимых» немцев.

Пошли торжества Победы, улеглась радость, настали послевоенные будни. А на востоке новый враг держал наготове оружие. Лето 1945 года. Вышел указ о демобилизации солдат старших возрастов – начиналась демобилизация первой очереди. Солдаты – часть уезжала домой, часть уезжала на разгром военной машины милитаристской Японии. Части и соединения сокращались, расформировывались. Такая участь постигла и наш 238 АЗСП. Многие музыканты, воспитанники были распределены по другим частям. И разошлись наши пути – дороги на долгие, долгие годы. В память о совместной службе с воспитанниками и музыкантами всего нашего большого оркестра я сделал несколько снимков – 1945-1946 гг. – которые до сих пор хранятся в моем домашнем военном архиве.

Прошел год. Милитаристская Япония капитулировала. Настал 1946 год. Ждал и я своей очереди на демобилизацию. Нужно честно признаться, что ждать этого события было очень трудно. Мне хотелось скорее увидеть родных – мать, отца, знакомых. В голове, словно молоточки по наковальне, днём и ночью стучало: домой, домой, домой…

И опять я к тебе приникаю –

И гордясь, и тревожно любя.

О земля, ты родная такая –

Ничего нет роднее тебя.

Памятка 7

Служба после 238 АЗСП

10 августа 1945 года из нашего оркестра было выделено ещё два полнокровных оркестра, соответствовавшие штату мирного времени. Разъехались наши ребята кто куда. Из Померании меня судьба занесла в Силезии в 41 моторизованную понтонную Краснознамённую бригаду РГК, стал я рядовым музыкантом, а с 1 ноября 1945 года нас ввели в состав 45 инженерно-сапёрного Смоленской Краснознамённой орденов Суворова и Кутузова Комсомольской бригады в роту управления и обеспечения рядовым музыкантом. Стояли мы в Силезии около Чехословацкой границы на реке Одер в замке Лейсбусдорф, а на другой стороне Одера в 25 километрах располагалась военная Ставка северной группировки войск в г. Лигнице под командованием К.К. Рокоссовского.

Служба моя началась в мирной обстановке как и прежде до войны. С подъёма вся бригада занималась физической зарядкой под оркестр. Затем сигналисты трубили начало занятий. На стрельбище также назначались сигналисты. Обед. Во время приёма пищи личным составом бригады оркестр исполнял марши Чернецкого, рапсодию на темы русских песен и другую весёлую музыку. После обеда специальная подготовка, затем проверка нарядов караулов или просто «Развод караулов». После ужина выстраивалась вся бригада, проверялся личный состав, оркестр исполнял «вечернюю зарю» и отбой. Так стали возрождаться довоенные традиции: торжественные построение, парады, смотры войск, вечерние поверки и т.п.

В сентябре 1945 года закончилась война с Японией. Хвалёная, грозная Квантунская армия была разгромлена Япония капитулировала. Начинался новый 1946 год.

23 февраля 1946 года мне посчастливилось в составе оркестра играть на балу, посвящённому празднованию дня Советской Армии и ВМФ в ставке Главного Командования Северной Группы войск в Германии. Где проверили почти двое суток. Я очень рад этим и горжусь, что мне доверили право участвовать в этом мероприятии. Бал состоялся в Ставке Главного командования в г. Лигнице в замечательном дворце на 2-м этаже. Зал был разделён фойе. По одну сторону буквой П были расставлены столы, на котором были расставлены различные напитки, вина, шампанское и обилие холодных и горячих закусок.

На праздничный бал были приглашены командиры всех соединений входящих в состав Северной группы войск в Германии. На вечере вместе с К.К. Рокоссовским была его дочь. Стройная, высокая красавица – вся в батюшку Константина Константиновича. В честь славных Вооружённых Сил, в честь славной Победы над фашизмом в Германии и милитаризмом Японии была провозглашена здравица Главкомом Рокоссовским. Множество тостов было провозглашено во славу нашего оружия, во славу Советского солдата, во славу великого союза Армии и Тыла, во славу Великого Русского народа, вынесшего на своих плечах все тяготы и лишения грозных лет войны. Слава Великому Русскому народу, который не зная отдыха ковал грозное оружие Победы, помогал фронту оружием, обмундированием, хлебом, танками, самолётами, приобретёнными на личные средства колхозникам и

служащим, простыми советскими людьми, а некоторые колхозы и совхозы покупали целые танковые колонны – «Всё для фронта» - таков девиз был Советских людей.

Шли недели, дни и всё ближе и ближе мечта любого солдата – это демобилизация. Настал и мой черёд. Согласно Указу Президиума Верховного Совета СССР от 20.04.46 г. я демобилизовался и 30.05.46 г. приехал домой в родной город моей юности – Можгу. Радость встречи с родными и близкими описать невозможно – это нужно пережить, тем более, что такая встреча могла и не состояться. Долгие годы войны, ужасы плена могли и не представить такой возможности встретиться с родными. Но я жив! Жив! Жив! Я рядом с самыми близкими мне людьми – матерью и отцом.


Чухланцев К.Ф. крайний справа. Кон. 1930-х гг.


9 мая 1945 г., Померания.


Чухланцев К.Ф., третий ряд, 3-й справа


Чухланцев К.Ф., 1980-е гг.